| Немножко о банальном и щемящем |
[Apr. 19th, 2026|08:45 pm] |
Под натиском двух влюбленных странников любой город обычно тушуется и подсовывает им сплошь лакомые куски себя. Даже если это будет не Львовский академический театр оперы и балета им. Соломии Крушельницкой, а склон горы Льва, мало приспособленный для подъема без снаряжения. Крутой склон, на который не ступала нога туриста в здравом уме, резко уходит вверх, вздымаясь над крышами гаражного кооператива, где только горячий брезент, песок и пустые пластиковые бутылки.
Юноша, начитавшийся библиотеки приключений вперемешку с чушью о сверхчеловеках, твердит: «Давай, детка, ты сможешь! Это же самый короткий путь!» Конечно, с другой стороны холма имеется вполне удобная лестница с перилами и прочими находками цивилизации, но у юноши ярко-синие глаза и дар убеждения. К тому же проторенные тропы - сущая пошлятина. И я карабкаюсь, пыхтя, цепляясь вязаным платьицем за кусты и каждый раз при этом вскрикивая: «Пусти, придурок!». Я должна быть в его глазах храбрей, чем Китнесс Эвердин, и потому платье превращается в дырявую маскировочную сетку, а ботинки набиты землей доверху.
В конце концов, багровея одновременно от любви и ненависти, последним рывком вскакиваю на плоскую площадку почти на самом верху. В нескольких метрах у меня над головой кто-то воткнул флаг, и к древку привязана уйма цветных ленточек – болваны-туристы, поднявшись по лестнице, строят из себя покорителей Эвереста. Мы подходим к самому краю, свешиваем ноги с уступа прямиком в пропасть, прихлебываем минералку, слышим, как кровь пульсирует в жилах, и на этом уступе – никого, кроме нас. Под ногами – месиво из лиственных и хвойных крон с вкраплениями крыш и куполов, руин и свежих новостроек, гаражей и церквушек, австрийского модерна и сталинского неоклассицизма.
Почему вообще нас занесло на холм с утра пораньше? Не потому ли, что таксист N1 отвез нас не туда и выбросил где-то на промышленной окраине? Не потому ли, что таксист N2 балагурил всю дорогу: «Что вы тут не видели, в этом городе? Запирайтесь к номере, там же самое интересное – душ, кровать!» Не потому ли, что оборотистый украинский хлопец, обещавший нам целый этаж австро-венгерского домика 19 ст. на бульваре Т. Шевченко, проспал, и мы битых два часа дозванивались до него с телефонов всех случайных прохожих подряд? Может, потому, что в городе было нестерпимо жарко? Так или иначе, я бы могла просидеть, свесив ноги вниз с холма, все четыре дня и уехать с чистой совестью, хлебнув Львова сполна.
Это был двухместный Львов. И в этом двухместном Львове творились странные вещи. Девочки из художественной школы, положив на колени альбомные листы, срисовывали женщину топлесс с надгробия на Лечаковском кладбище, а мы заглядывали им через плечо. Налетела сумасшедшая гроза; мы подтянули диван к распахнутому окну, и смотрели, точно на плазменном экране, как небо застегивалось и расстегивалось сразу на несколько молний. А за полчаса до грозы над городом повис густо-фиолетовый мрак, и прохожие бросились врассыпную. Мы как раз жевали дорогие лакомства в кофейне на потертом антикварном диване, наш австро-венгерский домик был через дорогу, и мы никуда не торопились. И зря - как окажется позже, мы так и не успели. Так и не успели друг друга понять.
Наш дешевый хостел в Вильне был похож на мотель из какого-нибудь американского сериала, и разноцветные плакатные буквы названия сверкали в темноте. У нас была одна дешевая сигара на двоих, головка «Джугаса» из элитной сырной лавочки, где нас уверяли, что ему уже 4 года - старше не бывает, и очень кислое белое вино. У бабушки на вахте был скучающий вид, в холле сидело несколько тихих баскетбольных болельщиков, а по маленькому телевизору в номере крутили местные новости.
Вообще-то вся та Вильня лично для меня сосредоточился в окнах домов. Окно с приклеенной к нему фигой и просьбой проходить мимо, не заглядывая. Окно со старичком-куклой в очках и с седой козлиной бородкой, который грустно смотрел вдаль сквозь стекло. Окна рыбного магазина, где была изображена пожилая пара с большой рыбиной на руках – бабушка держала ее так нежно, точно это был внук. Окно заброшенного здания, без стекол, за ржавой решеткой, но с нежными ситцевыми шторками, перехваченными тесемочками посредине. Окно дорогой антикварной лавки с пишущей машинкой, в котором две девицы снимали отражения своих ног. Окно, затянутое паутиной, в которую попались бутылки из зеленого стекла. Нарисованные «окна» с русалками и синюшными утопленницами в бетонной стене. Нас так и тянуло в тот раз заглядывать в чужие окна. Наверное, нам, переполненным своей самой большой тайной, казалось, что от нас тоже что-то скрывают. Какие-то восхитительные секреты за запертыми ставнями.
Или вот город Бари на юге Италии, где грех не влюбиться, даже если приезжаешь туда в одиночку. Там живет Роман родом из Бобруйска, который выглядит, как мальчишка, и уже много лет проводит экскурсии на чистой беларуской мове, при этом беззастенчиво подменяя факты и даты. Он предупреждает всех о том, что кругом полным-полно шустрых мотоциклистов, которые вырывают у девиц сумки на полном ходу. Группы туристов отшучиваются – мол, давайте им сразу пожертвуем чью-нибудь сумку, чтобы оставили в покое, а то шарахаешься от каждой тени на скутере. Бари красив и чуточку опасен, но у влюбленных нет времени на то, чтобы заботиться о своих сумках. Вся набережная утыкана ресторанчиками, где подают пучеглазых морских гадов. Самый красивый из них устроен прямо в утесе, а под ним – бухта в обрамлении скал. И ты идешь ночью купаться там топлесс с первым встречным, пока какие-то итальянские пионеры жгут костер на песке у линии прибоя и косятся на вас. Все лекции Романа о богатой истории города очень скоро выветрятся из ваших с ним черепных коробок. Но это купание – вряд ли.
В памяти влюбленных города не похожи на себя. А иногда вообще перемешиваются друг с другом, превращаясь в один большой город, наспех слепленный из фрагментов. По этому городу памяти можно бродить по ночам, натыкаясь на подробности прошлых путешествий. Например, на громадную черную собаку, которая провела с вами во Львове целый день, охраняя от прохожих, пока вы не купили ей палку вареной колбасы. Или на парапет без памятника в Стамбуле, на который вы взбирались по очереди, изображая статуи. Или на тот район Страсбурга, который оказался не обозначенным в путеводителе - город, по которому путешествуешь не один, иногда попросту не умещается на карте.
А Брюссель лично я, например, не помню вообще. Я приехала туда одна, с разбитым сердцем, и застала там белорусский ноябрь, а потом заблудилась в городе без карты, и мне объясняли дорогу на четырех разных языках, тыча четырьмя указательными пальцами в разные стороны света. Какой-то сердобольный англичанин усадил меня, мокрую, как ноябрьская ворона, в кожаный салон дорогущего авто и доставил на место. Из всего Брюсселя я хорошо помню только ванную в номере отеля, которая была полна до краёв подозрительно солёной водой.
В города, где вы побывали вдвоем, лучше не соваться со спутниками-new . Если только вы давно зализали раны, и призраки прошлого, слоняющиеся по закоулкам – черные псы, флаги с ленточками и чисто американские мотели – не будут хватать вас, как наглые нищенки, за рукава и с недоумением шептать в оба уха: «А кто это с тобой, что он тут делает? И где тот, другой? Вам же было здесь так весело, так почему вы теперь по одиночке?» |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
provalinskaya's journal