Выбралась из склепа, дабы пополнить запасы энергетических напитков и добить-таки ближе к полуночи очередной текст. С такими объемами выработки впору почувствовать себя типографским (типо графоманским) станком. Разучившись ходить за сутки беспрерывного чистописания, кое-как доковыляла до ближайшей злачной лавочки. Она выглядела сюрреалистично: полки с алкогольными напитками стыдливо прикрыты какими-то картонными обертками. Вместо полок - белое пятно. Занавес. Был винно-водочный отдел - и нету винно-водочного отдела. У крыльца возбужденно толкутся те, кто точно помнит: он был.

Я прошу "Ред булл". Старенькая продавщица косится на девушку на табуретке, похожую на большую белую моль. "Это нам можно продавать?" - спрашивает продавщица. "Да, там вроде нет алкоголя", - отвечает девушка-моль. Ухожу, бесконечно осчастливленная, растолкав возбужденную толчею на крыльце.

Толчея пытается провести сеанс массового самогипноза: коллективно зажмуривается и, по команде распахнув глаза, вперивает взгляд в одну точку. Из этой точки явственно исходит винный дух. Следовательно, именно в этой точке, согласно теории первичности материи, должен быть винно-водочный отдел. Его по-прежнему нет. Раз за разом дух оказывается первичнее материи.

На мой домашний мини-бар, тщательно зарытый в землянке под диваном, однодневный сухой закон не успел распространиться.

По этому случаю здесь можно высказать мне пару ласковых или неласковых, поклявшись на нескольких конституциях разных редакций говорить только правду и ничего кроме правды. Почти как в книге жалоб и предложений. А комментарии скрыты, да.

Позвонил журнал "Дзеяслов" - хотят опубликовать рассказ. Прошло года три с момента написания и года два с момента отправки в "Дзеяслов". Мол, пришлите нам фото и биографию. Как будто она у меня есть.

Перечитала рассказ. Вспомнила фразу а-ля "нет ничего более вредного для писателя, чем журналистская работа". С тех пор, как на litkonkurs.ru и где-то там ещё меня объявляли открытием года и чем-то там ещё, тексты стали куда проще, категоричней и попсовей. Да и времени вечно не хватает - даже на блог-посты.

Слыхала об одном убийце. То есть сначала он не был никаким убийцей. Он был тихим алкашом. В полемическом запале откупорил бутыль о макушку идейного оппонента. Утром проснулся в своей квартире и вспомнил, что накануне кого-то пришил.

И принялся баррикадировать дверь. Придвинул шкаф-пенал цвета «Орех с прожилками». Подтащил пошатывавшийся стол. Потом – стул с торчащей из сиденья пружиной. Вообще из мебели в комнате остался только ковер на стене. На ковре были изображены медвежата.

Потом он принялся ждать их. Ну, их – это тех, которые за ним придут с наручниками и все такое. Иногда ему казалось, что дверь забаррикадирована недостаточно крепко – и они ворвутся. Он метался по комнате и искал, чем еще подпереть дверь.

Ему и в голову не пришло, что убитый не умер. Он считал себя всамделишным убийцем. Это было волнительно. Более того, приятно. Нет, конечно, он сочувствовал убитому. Но в кои-то веки он внес свой членский взнос в процесс сотворения мира. И готовился понести кару, как все члены незарегистрированных организаций. Мир оказался лицензионным продуктом: пиратов, подделывающих авторские права бога, сурово наказывали. Убийцы и гении, позволявшие себе делать пиратские копии отдельных серий, кончали плохо и одинаково. Однако контрафактный мир был увлекательней лицензионного: в нём присутствовали тени. Это были тени тех, кто встал и вышел из кинотеатра.

Дьявол по своей натуре был пиратом. Он говаривал: чего стоила бы твоя Земля, если с нее содрать тени? Как-то так. Он приходил на премьеры со скрытой камерой все семь дней творения. Он передирал мир, добавлял порнографические сцены, дублировал текст, зажимая прищепкой нос. Получалось смешно.

Недоубийца ждал неделю и уже начал беспокоиться – может, с нарядом милиции что случилось по дороге? Район был криминальный и слабо освещенный. «Гражданин! – вдруг кто-то грохнул в дверь. – Откройте!».

Он обрадовался тем, кто пришёл за ним, как первой получке. Он вздохнул с облегчением. Сам оттащил баррикады и распахнул дверь. Визитеры, морщась, протолкались через груды разбросанных вещиц, отодвинув по очереди – шкаф-пенал, стол, стул. Они даже не заметили убийцу. Перебросились парой слов, выругались. Проверили газовую плиту и ушли. Просто ушли, отшвыривая ногами в обратном порядке – стул, стол, шкаф-пенал.

Он опустился на стул. Он решительно не знал, что делать дальше. Люстра, которую долговязый газовщик задел головой, звякала. Убийца немного поговорил с беспроводной радиоточкой. Рассказал, каково это, когда к тебе не приходит даже милиция. Посетовал, что убитый был жлобом и занудой, потому-то его смерти никто и не заметил. Кроме лежака, на котором покойный работал сторожем какого-то склада. Осиротевший лежак вздохнул с облегчением, как кляча, сбросившая гусара.

Тут он почему-то вспомнил живодёра из первого подъезда. Живодёр был виртуозом своего дела: после того, как он умыкал очередную болонку, хозяйка еще долго прогуливалась с комбинезоном на поводке. «Вот если бы живодёра грохнуть, какая-нибудь собака да заметила бы!» - с сожалением заключил он. Он страдал от непризнания. Почему он не оставил на месте преступления записку или отпечаток пальца? Он казался себе безымянным солдатом. Или анонимкой. Убийство оказалось не более авторским, чем надпись "хуй" в лифте.

Потом хрущёвки сложились, как карточные дома. Когда через сто лет археологи извлекали его из-под руин мира, то нашли не сразу. Сначала обнаружили – шкаф-пенал, стол, стул. Из-под развалин шамкала беспроводная радиоточка. Ее мучил склероз, она путала фамилии. Она так и не донесла на убийцу, хотя была сделана в СССР.

Эй, кто поспорит со мной на 100 девальвированных зайцев, что у городов есть норов?

Города бывают дряхлеющими сплетниками, хитрыми дельцами, толстенными добряками, мускулистыми имбецилами, старыми девами, синюшными гопниками в трениках и ветровках Marlboro, ханжами, шестёрками на побегушках, тихими пьянчужками.

Когда в 1067 году городок О...ша появился на свет, он уже был с характером. Он лягнул акушерку и перегрыз пуповину. Он кусался и царапался, когда был безмозглой крошкой, и потому его не тронули бродившие в окрестностях иноземные педофилы. В отрочестве он заинтересовался купцами, которые волокли сундуки из варяг в греки. В итоге купцы были зарыты где-то между греками и варягами. Когда пришел золотой век, на городке уже негде было ставить пробу. Он стал так так суров, что прикуривал от горящих ведьм и брился гильотиной. Што время. Начинались и кончались короли, императоры, царицы, цари. Кончился царь – начались большевики. Кончились большевики – начался царь. Городок был уже дряхлый, ему было все равно, он уже был овощем. Из трех тюрем в нем осталось только две. Он выдохся.

Одному двору города-старикана чрезвычайно хотелось иметь собственного маньяка. Правда, двор уже имел одного безобидного психопата. Это был спятивший при виде скудной получки учителишка, который по ночам таскался на крышу с сачком – охотиться на летучих мышей. Или распевал во всю глотку «Гаудеамус». Но маньяка двор не имел.

То ли дело соседний двор: в тамошней мусорнице недавно был обнаружен свежий и отборный труп. Это был в своем роде оригинальный экземпляр: мальчишки шепотом рассказывали о том, что на левой ноге у него торчал изъеденный сыростью кроссовок adidas 45-го размера, а на правой изящная женская балетка 38-го. Кроме того, с трупа свешивались цветистые кальсоны и трогательный шарфик «Динамо – чемпион», а на предплечье синела татуировка «Пятилетку – в три года!». Хотя следствие установило, что труп добрался до мусорницы совершенно самостоятельно, в поисках пищи и без помощи маньяка, а также не имел на себе следов насилия, народ скептически сморщился и не поверил.

Простой люд остро нуждался в монстрах. Особенно по вечерам, когда в коммунальных кухнях пахло вареной рыбой и тоской, а ребятишки взахлеб орали, не желая засыпать без страшных россказней. Эти ребятишки теряли интерес к Кащею Бессмертному в возрасте двух лет, к Джеку Потрошителю – в четыре с половиной, к Аверкову – в пять, к Хуссейну – в шесть, к семи уже душили бродячих кошек. «Мы сами с Усамой», - такая у них была присказка, когда они вырастали.

Двор не смирялся с отсутствием квалифицированного, неуловимого, вездесущего маньяка со знаком качества и сертификатом подлинности. Он желал видеть на кирпичных стенах не безобидные объявленьица «Сдам комнату, чайник на кухне, удобства в соседнем микрорайоне», а кровожадный фоторобот с горбатым носом и пустыми глазницами навыкате. Двор смертельно устал от собственной унылости и уже готов был дать объявление: «Требуется маньяк. Срочно. Дорого».

Наконец он собрался даже подать в суд Страсбурга иск на Бога: дескать, почему не сотворил ему маньяка. Бог поразмыслил и сжалился.

Месяц назад двор получил бомбу. Бомба – она, конечно, не маньяк, но тоже ничего. Подход к угловому дому ул. Флерова на перекрестке с ул. Воз-ан-Влен (парле ву франсе?) был перевязан оранжевой ленточкой, за которой столпились обитатели дома. Утром их взашей вытолкали на улицу, потому что около лифтовой кто-то нашел бомбу. Жильцы были страшно голодные, но просветленные: именно в их доме на зависть всем окрестным домам нашли бомбу.

«А они мне говорят: выходите на улицу, - баба-оратор на воображаемом броневичке собрала вокруг толпу фанатов и вещала. - А я им – у меня муж паралитик, он на улицу уже лет десять не выходил… Выволокла». «Мама, у меня там новые сапоги остались», - ныла девочка с косичками. Какая-то бабушка в кожухе и огромных синих тапочках-собачках молча жалась к кирпичной стене дома №17.

Через два часа пейзаж оживился: милиция протащила мимо толпы виновника событий, 14-летнего пацана. Это он забыл на чердаке «палочки от салюта», которые кто-то потом принял за бомбу. «Всегда его терпеть не могла», - заключила Баба-На-Броневичке. Еще через час оранжевую ленту сняли, а вызванные из Витебска саперы укатили.

Обитатели понуро удалились в дом, влача за собой ноги и существование, в котором в кои-то веки появилась бомба – и та оказалась «палочками для салюта».

И мне было жаль: здесь ничего и никогда больше не произойдёт, потому что вечность уже началась, хотя время смерти никто не зафиксировал; вечность началась - и оказалась скучной, как реалити-шоу "Битва городов".

Репортаж БТ о событии - фееричен. Особенно сакраментальная фраза: "Отреконструированный иезуицкий коллегиум 17 века станет толчком для развития туризма в регионе".

Напомню, ранее сообщалось, что коллегиум станет библиотекой и кафетерием, но никак не толчком.

Казалось бы, почему бы не принять предложение. Даже два - на выбор. Почему бы не уехать. Не жить в стольном граде, тоже на выбор - южнее или восточнее. Получать больше. Работать меньше.  И меньше нервничать.

Бывают же моменты: бл*ть, уеду, и точка. Открываешь аську, стучишь по клавиатуре: да, да, согласна. Не отправляешь. Закрываешь. Через пять минут остываешь. Ну да, это - эмиграция. В эмиграции есть что-то от эмо, от Эму, с размаху сующего голову в чёрт знает что. А может - и нет в ней ничего такого.

В полночь на улицы Минска выползает всякая экзотическая чертовщина. Днем – чинный, как чиновник в «Одном окне», город. А ночью – балаганчик абсурда.

Я колешу на роликах - и время от времени эта чертовщина выскакивает прямиком на меня. Однажды я стояла на мосту и глазела на полную луну. Сейчас расскажу страшный секрет. Когда в тексте есть "луна" - ее обязательно надо сравнить. Писаки всегда соревнуются – кто сравнит луну круче. Подносы, дыни, блины и т.д. Я тоже не лыком шита. В этот раз Луна смахивала лицом на отфотошопленную Лидию Ермошину, как прозрачная урна – на голую женщину. Смотрю я, значит, на этот продукт небесного фотошопа, как вдруг из тумана показывается нечто вроде мужчины с ребенком на плечах. Или с женщиной. Тоже на плечах. Когда неопознанный объект приблизился, он оказался конем. Породистым и страшно ухоженным. На коне сидела девушка. Обмундирование – с иголочки. За ней топала вторая.

Всадницы с головой чинно прошагали мимо, направили лошадей на газон и припустили рысью. Я зажмурилась, потрясла головой. Открыла глаза. Они уже ускакали. Что тут такого, в самом деле. Подумаешь, лошади гарцуют мимо Стеллы. Я вспомнила «Войну полов» Тополя – там женщинам выжигало одну грудь космическим лучом, после чего они превращались в амазонок, хватали близлежащего коня и скакали, пока не загоняли до смерти его и себя. Стоит подумать о бронежилете или бронелифчике. А то придется гарцевать ночью мимо Стеллы. Хотя я и так гарцую там же. Только на роликах. При этом мне ничего как будто не выжгло.

В другой раз часа в два ночи по пустым улицам колесили два лимузина. Белоснежный и розовый. Туда-сюда. Два запредельных лимузина, бесцельных и бесполезных, как чиахуахуа.

Эта самая чиахуахуа как-то бросилась мне под колеса. Страшный зверь. Тормозить я, кстати, умею. Но медленно. Стоп-краном не оснащена. В кульминационный момент оказалось – эта тварь на поводке. Просто поводок был настолько длинный, что я уже успела мысленно отпустить ей все грехи, посочувствовать неумолимо сокращающейся популяции шавок и задаться вопросом, как потом отмыть ролики.

Тоненький такой поводок. Его присутствие стало заметно только в момент, когда шавка вдруг зависла в воздухе и выпучила глаза, как Муссолини, страдавший базедовой болезнью. Это хозяин резко потянул ее назад. Правда, я уже успела рвануть на газон и сделать вид, что это я не грохнулась, нет, ни в коем случае, просто отдыхаю.

А однажды из темени выскочили три чертенка. По цвету они были неотличимы от темени. Оказалось, это арабы. Двое из них прыгали около меня и пытались поздороваться за руку, пока третий фотографировал это зрелище на все имевшиеся мобильные телефоны. Они пожаловались, что в Эмиратах слишком жарко. «А здесь слишком холодно», - поддержала я светскую беседу с чертями по-английски и попыталась доказать, что я не местная достопримечательность. Мобильные закончились, хотя их было очень много, и арабы извлекли откуда-то фотоаппарат. Наверняка это были шейхи.

Днем нет времени. «Дохуя делов», как говорят в Бобруйской колонии (рассказал anei_aka_kirian ). А ночью я цепляю ролики и заново открываю чудаковатый город. Когда ты на новичок в этом деле – город состоит из трещин, выщербин и бордюров. Отдыхаю на остановках. Один раз из машины вышел мужик, завязал мне шнурки, которые я развязала, чтобы отекшие ноги слегка отошли. И уехал. Иногда подвозят домой. Наверное, из жалости. В последний раз даже еще часа полтора проговорили в машине.

А вообще-то этот ветер в лицо, нетипичная для пешехода скорость, заросли, у которых под фонарем неестественный цвет зелёнки, опустыненность города и его странные выходки – на это можно подсесть.

Некоторые белорусы произошли не от мартышек, а от ваукалакау. Им не надо ничего выжигать. Ближе к полуночи они и без этого шалеют. И хватают - кто ролики, кто лошадей, кто лимузины. Чтобы загнать их до смерти. Такие дела, как говаривал Курт В.

*делаем ставки - пройдёт цензуру?*

Белорусская межгалактическая экспедиция уже взбиралась на борт космического корабля. Пузатые ученые семенили один за другим – кто с сачками для ловли инопланетных бабочек, кто с рогатинами для охоты на инопланетных медведей, кто с томиком Николая Чергинца для усиления остроты полета, кто с источником естественно-научного вдохновения. На источнике стояла уточняющая приписка о том, что вдохновение настояно «на бярозавых пупышках». Замыкал шествие начальник экспедиции, державший в руках спущенную сверху разнарядку на количество открытых планет, в которые следует воткнуть белорусский флаг и табличку «Занято».

( НЕ ЧИТАТЬ, КОНЕЧНО! )

С другом ales_k  бежим вверх по эскалатору, движущемуся вниз. «Сейчас заберут!» - кричит он сверху. Ну, думаю, там уже наряд на перехвате. Спускаемся, поднимаемся по правилам, держась за руки. «Вы что, не видите, куда надо идти?» - спрашивает разъяренная диспетчер, мчась навстречу. Мы видим – мы идем в фонтан. Скидываем ботинки. Вы играли в догонялки в ледяном фонтане в пять утра? Потом вам будет худо, но это же потом.

( О Чёртзнаетгде, бомжах, собаках, ТЭЦ-4 и ребрендинге нации )

Дракон был дряхлый. В последнее время ему патологически не везло. Царевны хохотали ему прямиком в когда-то огнедышащую морду, разворачивались и уходили, виляя задом: разбитый ревматизмом монстр не мог за ними угнаться. Жители окрестных деревенек по привычке таскали ему девиц, но весьма некачественных – колченогих, одноглазых, рябых, щербатых и болтливых. Иногда дракону даже доводилось хватать такую особь за шкирку и тащить назад в село, чтобы упросить забрать ее назад. Вскоре крестьяне окончательно плюнули на дракона. Эпоха сказок подходила к концу – и от дракона уже попахивало тончайшим, как запах желтофиолей, ароматом гниющей с головы истории. Проще говоря, дракон вонял и очень этого стеснялся. Тридесятое царство обращалось в руины – как Карфаген, как башни-близнецы, как Мирский замок до высококачественной реставрации.

И тогда дракон, как Толстой, решился на свое последнее путешествие. Он был животное очень гордое. А гордые животные не любят публично превращаться в труху, пусть даже историческую. Он облетел планету вдоль и поперек, подыскивая уютный медвежий уголок, чтобы там издохнуть чинно и благородно. Путаясь лапами в параллелях и меридианах, увиливая от спутников, с которыми Земля навеки потеряла связь, жмурясь в свете прожекторов, спотыкаясь о хвосты комет, престарелый дракон изумленно пялился на изменившуюся до неузнаваемости Землю и из последних сил махал перепончатыми крыльями.

Вообще-то он держал курс на Америку, но где-то над центром Европы был принят за воздушный шар и сбит. Падая, дракон размышлял над тем, что ему крышка. Но, хорошенько пораскинув мозгами, вспомнил, что ему положено быть на редкость живучим. «Я еще поживу», - злорадно подумал дракон, свалившись в болото в Лидском районе. Чудовище потопало по окрестностям, посеяв переполох, зализало раны и худо-бедно добралось до центра неведомой страны. Там убеленный сединами дракон плавно спланировал на высокую гору в форме алмаза, где и свил гнездо. На горе как раз проходил саммит, и дракона поначалу приняли за делегацию из Поднебесной на аутентичном транспорте. «Я неприхотливый, - скромно объявил дракон. – Мне бы по одной девице раз в год». Честно говоря, девицы ему уже были совсем без надобности, но приходилось держать марку.

Неведомая страна была страшно перепугана. Она не подозревала, что дракон дряхлый и издыхающий. Кроме того, она давно не верила в сказки. Население впервые было настроено решительно, точило косы, начищало до блеска вилы, латало резинки на рогатках. Но сначало решило задобрить огнедышащего уродца. Телевидение успокаивающее объяснило: это не дракон – это система ПРО. Перепуганному народу, которому никогда не было жалко отдавать свободу, но вдруг стало жалко отдавать девиц, впервые было плевать на телевидение. Он посовещался и порешил: задобрить дракона лишь бы какими девицами не выйдет. И притащил дракону отчаяно сопротивлявшееся и гримасничавшее лицо страны. «Что ты умеешь делать?» – поинтересовался дракон. «Я пою», - ответило лицо и затянуло патриотическую песню про сильную и красивую страну, после чего дракон поспешно обменял лицо на кондитерские изделия с его изображением.

Озадаченный народ волок на смотрины следующую девицу. Пока ее тащили, она намертво вцепилась в какую-то урну и не под каким предлогом не соглашалась выпустить урну из рук. «Што ты учапилася? – сетовал народ. – Зачэм табе эта мусарница?» «Я должна подвести итоги досрочного голосования», - пояснила девица народу и достала из урны заказное письмо, украдкой заглянула туда и огласила результат. Народу, честно говоря, было все равно: он тащился на гору. Поэтому он не удивился, что, пока тащился, в очередной раз переизбрал бессменного государя.

Дракон с сомнением поглядел на девицу: она показалась ему избирательной. «Что ты умеешь делать?» - неуверенно спросил он. «Считать», - ответила девица. «До скольки?» - оживился дракон. «До 83», - ответила она. Дракон разочаровался и произвел натуральный обмен девицы на деревянные счеты, показавшиеся ему более функциональными. Он безнадежно отстал от времени, пока бороздил просторы космического океана, и потому ничего не слыхал о лэп-топах.

Народ стоял в растерянности. Дракон оказался привередливым. Девицу Халип он принудительно вернул с доплатой через несколько часов, торжествено поклявшись 16 числа каждого месяца проявлять солидарность, после чего слег с мигренью и метался в бреду, время от времени выкрикивая отрывочное: «Долой!», «Где Гончар?», «У вас с головой все в порядке? Может, стоит пройти медобследование?» и давая пощечины кому-то воображаемому. Девица Агурбаш, погребенная под завалами мишуры, конфетти, блесток и трех платьев-трансформеров, была извлечена и выменена на колбасный цех. Увидев девицу Лущик, дракон обрадовался: «Я тебя знаю! Это ведь в тебя попал из лука младший сын царя, Иван-дурак? Я потом на свадебном пиру мед пил, по усам текло, в пасть не попало». «Нет, - ответила Лущик. – Наверное, он попал в Смолову». Дракон попросил не приводить ему девицу Смолову.

При рассмотрении очередной отборной девицы из ПП НС дракона хватила кондрашка. Отлежавшись, однажды ночью дракон подошел к краю алмазной горы и поглядел на город, мерцающий, как апельсиновая кожура в темноте. Он отчетливо понял, что сказка кончилась, как кончается ливерная колбаса по талонам, сеанс в кинотеатре, посадка на самолет или великая империя.

И тогда дракон замахал своими перепончатыми крыльями и на пару секунд завис на фоне луны, как громадная и печальная летучая мышь. Ровно две секунды, распластавшись на ломте луны, он думал о кончине сказки и мира, о дряхлеющей мощи, о робости народа, который таскает взятки драконам-коррупционерам, даже когда эти твари так стары, что вместо огненного дыхания у них получается неконтролируемое слюноотделение.

Только две секунды – на фоне луны, гибели и той безысходной усталости, которая больше похожа на кому. Две – и ни секундой больше.

А потом дракон смачно сплюнул, залихвацки тряхнул загривком, самодовольно ухмыльнулся и полетел в Тайланд: по слухам, тамошние девицы не состояли в ПП НС.

В свою первую прокачку на роликах, перенесенную из-за загадочного мора, я доехала от "Мира фитнеса" до "Комаровки" и ни разу не грохнулась. Видимо, потому, что половину дороги меня тащили за шкирку, а вторую половину несли на руках (через дороги, скаты, подземные переходы). Однако, ролики - это первоклассное удовольствие! Особенно когда тебя несут на руках, конечно.

*тру стори*

Это был сюжет для триллера.

Разношерстные сородичи разной степени дальности притащились в нашу квартиру № 53 с разных концов света. Повод? Конечно, поминки – развесёлые и разбитные, как многие другие поминки на пространстве экс-СССР. Была среди визитеров девица красоты писаной, хотя и потрепанной. И было у девицы на редкость тёмное, как квадрат Малевича, прошлое. В 18 лет она вышла замуж («Хорошая девушка! - шептались тётки, исходя из презумпции невинности. - Нынче все беременные выскакивают, а у этой даже никакого намёка на живот нет»), через день родила, а через два ретировалась в Москву за продолговатым рублём, бросив нелюдимого кроху на попечение флегматичной бабушки да дедушки с красной рожей. Была проституткой, попалась на наркотиках, отсидела 4 года из восьми и вышла по амнистии как молодая мамаша. Вобщем, красотка видала виды. Голос низкий, грудь высокая, кудри перигидролевые, нос породистый, силуэт анорексичный. Похожа на ведьму, на перекрашенную Энди Макдауэлл; исчадие чистилища. По слухам, в это время она жила с очередным сомнительным персонажем, менеджером чертовщины.

Несколько субъектов скучали на разбитных поминках. Общего разгула они не разделяли. Наверняка они были по-своему сентиментальны. В том числе девица. Через полчаса она изъявила желание исчезнуть под первым подвернувшимся предлогом. Мол, извиняйте, ждут. Своей походкой индейца в мокасинах неслышно улизнула в кодидор и некоторое время в одиночку там копошилась. После чего рассосалась в пространстве, оставив после себя разве что обглоданную куриную ножку (шкурку она не ела, чтобы не растолстеть) и пошловатый запах гвоздики.

Еще через некоторое время, когда безмерно скорбящие сородичи вдоволь помянули покойника, напились, проспались и разбрелись, случился переполох. В ящике комода лежала связка ключей от нашей квартиры, местами респектабельной (редкими местами). Не то чтобы эта связка исчезла. Однако кольцо, на котором ключи висели, было разломано, изуродовано и разогнуто. Исчез один-единственный ключ. Входных дверей у нас две. Пропал ключ от первой.

Недолго думаючи, я выстроила стройную композицию хищения ключа и спрогнозировала, что следует сменить замок и ждать. «Ка-ак, она?! – изумлялась моя мамаша. – Да она не могла! Ну как же!»

А через неделю мамаша причесывалась перед зеркалом и почувствовала ноющие боли в области интуиции. У моей мамы интуиция – это хворь вроде ревматизма. Когда меняется погода, курс валют или планы, у нее ломит не спину, а интуицию. Она глянула в глазок и обомлела. Напротив двери стоял мужик и глазел на маму. То есть, конечно, на дверь. Мама лихо дернула за ручку – и он кинулся вниз по лестнице.

Через пару суток странная история повторилась. Мужик стоял и глазел. Точно сделался профессиональным стояльцем напротив нашей двери. Потом пошел вниз по лестнице. Замок после этого папаша сменил в два счета. В моей стройной версии хищения больше никто не сомневался.

А через месяц начался сезон дождей.

И мама достала зонт.

И вышла с зонтом на крыльцо, распахнула его и воткнула с размаху в небо. И тогда из зонта ей на голову, точно Ньютону, свалилось нечто, недостаточно тяжелое для преждевременной кончины, но вполне подходящее для удивительных открытий. Правда, мама при этом не сделала ни одного удивительного открытия. Кроме того, что это был ключ.

И тогда мы вспомнили: в тот чудный день поминок небо было пасмурное, а дождь упорно не шел. Мама таскала за собой зонт («Как дурной двери»). У нее экспрессивная манера двигаться и жить: пока она бурно возилась с замком, спица метко вонзилась в связку ключей, и один из них – от входной – сполз по ней внутрь зонта.

Если бы я писала детектив, этот ход был бы неправдоподобно пошлый.

И теперь, сталкиваясь с предательством, преступлением или попросту с любым досадным стечением обстоятельств, даже когда все ясно – до конца, исчерпывающе, безжалостно ясно – я вспоминаю о ключе в зонтике. Помни о ключе в зонтике. Нелогичная деталь, фрагмент хаоса, третье лишнее, деструктукризация, зубр в посудной лавке. Всегда есть надежда, что ключ-то в зонтике, а не в перчатке человека, которому ты безусловно верил. Как бы ни ясна была картина случившегося – будь то пропавший ключ, лишняя зубная щетка в стакане или взрыв с пострадавшими – помнить о ключе в зонтике.

Все стройные схемы рушатся, как берлинские стены, когда заглянешь в кусты, под ковер или в зонтик, а там – соответсвенно: рояль, бульдог или ключ.

в отпуск, в ОТПУСК. первый, кстати, в жизни ОТПУСК.

Центр города (Чыкага, как сказал АГЛ). В прошлом - проезжая часть. В будущем - местный Крещатик. Обещали - с фонтанами. Но, похоже, всё-таки без.

( Чиновник рассказывает мне о превращении трактора в паровозик, воздушном шаре и недоброжелателях, которых 'поймать бы и посадить'. Куда посадить - под катом. )

То есть Романа Ментюка остановили-таки с помощью ЕЖА?

*о чудесах массовой пропаганды*

Год 8002

Этот морг без покойников был странен. «Это музей, - лениво прошамкала подернутая лишайником экскурсоводша, получавшая рубль за смену, не глядя на небольшое стадо экскурсантов. – Раньше, когда люди были дикими и пользовались лампочками накаливания, у них таких музеев не было. Но цивилизованное государство должно наглядно – наглядно! – показать своим гражданам, что было бы с ними, если бы не это самое цивилизованное государство». Она задрала вверх указательный палец, но попала им в люминисцентную лампу, пропоров ее насквозь. Палец застрял – экскурсоводше пришлось выломать лампу из потолка.

Отныне она ходила с люминисцентной лампой на указательном пальце. Это было очень удобно по ночам, когда хотелось есть и надо было срочно разыскать в общем стакане стакане свои зубы. В этом государстве сохранились элементы социализма, но появились элементы капитализма, поэтому полки были общие, а зубы отдельные. Обычно, пока она успевала вытащить из общего стакана свои зубы, полки опустевали. Теперь стало гораздо удобнее. Только муж жаловался, что приходится заниматься сексом при свете. «В свете новой демографической политики!» - уточняла она и пыталась задрать палец вверх, но не могла поднять лампу.

Экскурсоводша распахнула дверцу в крохотный зал №1. Там стояло несколько пустых коек, с которых свешивались пустые бирки. «Если бы не государство, тут был бы пяток трупов, - небрежно сказала она. - Государство должно уметь вертеть гражданами так, чтобы ничего им не сломать и не свернуть. Однажды (в далеком прошлом) государство вертело граждан, а они свалились. Но на благоприятной почве, подготовленной государством, падение было мягким. После этого государство дополнительно проверило карусели и вертело гражданами уже без всяких опасений». Все прониклись благоговением к государству, которое вертит шеями, не сворачивая шей.

У потолка со времен войны висел репродуктор. Он был старый и маразматичный, потому нес всякую чушь. «В четыре часа утра, без объявления войны…» - ляпнул он вдруг, но вспомнил, что война кончилась, и заткнулся. Никто не обратил внимания.

Зал №2 был побольше. «Тут десяток отсутствующих трупов, - все еще небрежно сказала Э. - Государство не впустило в город водителя, мчавшегося по трассе со значительным превышением скорости. Подсчитано, что при попадании водителя в город погиб бы каждый третий и экономические основы стабильности были бы подорваны». "Дави фашистскую гадину! – вдохновился репродуктор. Он растрогался и дальше только всхлипывал.

«А как его остановили?» - спросил мальчик с задорным чубом. «Мальчик, - строго ответствовала экскурсоводша. – Ты чей?» На него шикнули, и мальчик исчез, как чеширская ухмылка, и только его молодых родителей можно было безошибочно опознать в толпе экскурсантов: они мгновенно поседели и состарились. На выходе из зала №2 им пришлось оформить пенсию: государство заботилось о своих гражданах.

Она проковыляла к последней двери, поглаживая рукой застарелый ревматизм, как свернувшуюся на позвоночнике кошку. Доковыляла и распахнула. Это был зал №3. «В этом зале хранится наш коронный экспонат, - пояснила экскурсоводша уважительно. – Полмиллиона отсутствующих трупов. Все концерты художественной самодеятельности должны продолжаться, даже если в скопление народу на окраине случайно врезался тунгусский метеорит или андронный коллайдер. Народу нужен хлеб и художественная самодеятельность. Если прекратить самодеятельность, начнется давка. Народ – он ведь такой: готов удавиться без самодеятельности».

«Что там?» – спросил кто-то, кивнув на заколоченное окно. «Всякий хлам», - небрежно ответила экскурсоводша. – Там задворки истории». Мальчик подкрался и глянул в щелку между досок: на зданем дворике валялась всякая чушь – какие-то гайки, погнутая карусель, крыло от разбитой иномарки.

Все, зевая, пошли к выходу. Но из музея невозможно было выйти. Выходя, посетители попадали в еще одно помещение. Оно заняло все государство. Никто уже не помнил, что это зал №4. Недавно последний строитель исчез при загадочных обстоятельствах. Койки растащили: горожане – по квартирам, бомжи – по подвалам, чиновники – по кабинетам. И дрыхли на них без зазрения совести. Только иностранцы удивлялись, выходя из самолетов, сходя с поездов, выскакивая из машин. Они думали, что очутились в гигантском зале ожидания. Потому-то они были единственными, кто чего-то в этом зале ожидал. Например - самолетов поездов и машин, которые приходили в государство, но почему-то никуда потом не уходили. «За родину, за Сталина!» - орал репродуктор, завидев буржуев, и пугал их до смерти.

Была еще крохотная секта простукачей. Простукачи целыми днями ходили вдоль западной стены зала и простукивали ее. По слухам, строители вмуровали в стену небольшую группку перебежчиков, так и не успевших никуда перебежать. Стена в этом месте была тонкая. По ту ее сторону, говорят, не было никаких музеев-моргов, экскурсоводш и стаканов с зубами. По вечерам там небо цвета рыбы горбуши и можно плясать на танцполах, попивая ром с колой, или ходить по улицам.

Однажды кто-то разбил репродуктор. Назавтра его починили, и первое, что он сказал, было: «Ура, товарищи!»

СУКИНЫ ДЕТИ.

Еду на днях в троллейбусе №29. Изучаю обстановку. Смотрю фамилию водителя: Гриб. Ну, думаю, точно как почтенный экс-спикер. Смотрю отчество. Мечиславович.